Страшилка

Мамин брат болел эпилепсией. И вот однажды дядя приехал к маме на день рождения и привёз часы. Мама очень обрадовалась подарку, так как до этого времени носила старые часы, их называли «кирпичик». Возможности купить новые в нашей семье не было, потому что родители строились и деньги шли то на продукты, то на стройку.

И вот однажды позвонил дядя и между делом спросил: «Как тебе часы, нравятся, идут точно?». Мама на это ответила: «Часы хорошие, мне очень нравятся, чувствую, что ты всегда рядом со мной. Только они иногда ни с того ни с сего останавливаются. Вот и вчера снова остановились без пяти минут три. Будет время, понесу к мастеру, пусть посмотрит». «А знаешь, сестрёнка, у меня вчера в это время был приступ эпилепсии, не знаю, имеет это значение или нет», — сказал дядя.

Мне было три года, когда умерла моя прабабушка. Я смутно помню ее на смертном одре, помню ее заботливость и внимание даже перед лицом смерти. Помню мою огромную, всепоглощающую бескорыстную любовь к ней.

Через несколько месяцев после ее смерти, когда родные горевали, вспоминая ее, я с удивлением спрашивал их: «Чего вы плачете, она же есть тут, рядом!». Я ощущал ее, но видел не в образе человека, а как некую желто-оранжевую пелену. Я не мог в свои три-четыре года внятно объяснить это родным. Они ее не видели, не чувствовали, это ставило меня в тупик.

Пытаясь как-то увязать ее реальность с тем, что родня ее не может воспринять, я говорил: «Она уехала в Москву!». Тогда родители иногда ездили туда в командировки, и я пытался использовать это понятие для объяснения того факта, что она существует, бывает рядом с нами, но ее не видно, с ней невозможно поговорить словами.

Мать рассказывала, что когда была маленькой, бабуля иногда давала ей кусок хлеба и чистую воду в кувшине, и наказывала отнести и дать пленным немцам, которые работали на постройке домов. Потом они вернулись домой, позже, но немало их и умерло от болезней и послевоенного голода. А те, кто умер, были похоронены на небольшом кладбище в стороне от города, за общим кладбищем.

Случилось так, что однажды несколько обезумевших от горя мальчишек, чьи отцы не вернулись с войны, решили осквернить это кладбище. Их можно было понять. Вместе с ними увязался и младший бабушкин братишка двенадцати лет отроду. Разрыли они могилы, раскидали и осквернили останки. Вечером уже вся улица знала об их поступке.

В старые-престарые времена жила-была одна семья, в ней был один самый вредный на свете старикашка. Он всем говорил:
- Кто из вас наступит на одиннадцатую ступеньку на лестнице, тот непременно помрет!
А они так долго жили с ним рядом и даже не догадывались, что этот старик - самый настоящий колдун.

И вот как-то раз сыночек ихний возвращается домой из армии, смотрит: а дома совсем никого нет. Тогда он сразу понял, что все они на ту ступеньку сдуру наступили. Недолго думая, взял и тоже наступил. И так удачно пролетел между ножами, что они его почти не задели. Стоит внизу и видит: там человеческие туши висят всюду, пузыри с кровью, и негры в набедренных повязках и с опахалами мух от всего этого хозяйства отгоняют. Вылез сыночек наружу и пошел милицию вызывать.

Приехали милиционеры и тоже встали на эту ступеньку с самого краю, и пролетели рядом с ножами, и они их не задели. Перестреляли насмерть там всех негров и пошли дальше подземелье зачищать. Смотрят: старикашка там этот сидит и мясо человеческое лопает. Увидел милицию - и бежать. Те за ним.

Как-то раз поехал я со своим дядей к одному писателю картин в его коттеджик. Была зима, холодно. Ну, приехали мы к нему, они (дядя с художником) что-то отмечали, веселились, а я – мне на тот момент было лет четырнадцать, может пятнадцать – не знал чем мне заняться и к тому же на тот момент я уже курил, ну, скажем так, баловался сигаретами.
Ну и вот, я тогда захотел покурить, и думаю – скажу им, что пойду прогуляюсь.

Ну, я пошел, вышел за участок, покурил и думаю: «А что мне там еще делать?». Решил я чем-то заняться, а я всегда любил наводить порядок, своего рода перфекционист. Нашел лопату и решил прочистить от снега дорогу от коттеджа до бани. Начал чистить, почистил примерно метр участка, два, три, четыре, оборачиваюсь и вижу – в окне дома они стоят. Очертания одного из мужчин очень хорошо запомнились: пожилой, лет пятидесяти, в белой водолазке и черных джинсах, а второй был одет во что-то черное, уже не помню. И один из них махал мне рукой. Ну, я не придал этому значения: вдруг они там обсуждают какой я молодец, то, что сам решил почистить тропинку от снега.

Ну, дочистил я ее, захожу в дом и спрашиваю дядю с художником: «А чего вы мне махали?». Они ответили вопросом на вопрос: «В смысле, мы тебе махали?». И вот после того, как я обратил внимание на их одежду, я охренел...

В одной деревне жила семья: мать, отец, сын. Купили они занавески белые.
Настал вечер. Все легли спать. Вдруг белые занавески заговорили:
– Отец, отец, проснись! – Отец проснулся.
– Отец, отец, встань! – Отец встал.
– Отец, отец, надень тапочки! – Отец надел тапочки.
– Отец, отец, встань на стул! – Отец встал.
– Отец, отец, встань на подоконник! – Отец встал, и белые занавески задушили его.
Занавески заговорили снова:
– Мать, мать, проснись! – Мать проснулась.
– Мать, мать, встань! – Мать встала.
– Мать, мать, надень тапочки! – Мать надела.
– Мать, мать, встань на стул! – Она встала.
– Мать, мать, встань на подоконник! – Мать встала, и занавески задушили ее.

В моём тесном доме зловоние смерти и кромешная тьма. Тяжёлые шаги раздаются над головой. Пьяный могильщик с трудом тащит ноги к своей хижине. Я отчётливо слышу, как он бормочет проклятия, шатко ступая по скользкой земле, и в тишине моей ямы, эта пустая брань подобна площадному гулу. Спать сегодня старик будет крепче обычного, но что остаётся тем, кто разбужен.
Голод живых, за гробом обращается в жажду и уже сотню лет, она отворяет мне веки. Предания о беспокойных мертвецах всегда полнили суеверную округу, но то лишь выдумки глупой черни. Что взаправду знают они о новой жизни в остывшем теле. Как возможно, что душа оставила его, а тлен бессилен обратить в прах.
Распутник и убийца, вот кем я жил и должен был умереть, но Дьявол оказался хитрее. Или это был ангел, решивший испытать на прочность закосневшего грешника? В могиле не найдётся ответа на этот вопрос. Распятье, воткнутое в холодную землю, никогда не знало моего имени, и кладбищенские вороны не слышали, как чествовал убитого, погребавший его тело врачеватель. Я день ото дня то благодарю, то проклинаю человека, превратившего меня в бессмертную тварь. Я жив, как мне того и хотелось, но ни что живое больше меня не тревожит. Только прошлое неясной тенью врезается в остатки памяти, когда жажда будит меня и вглядываясь во тьму, я думаю, сколь многое раньше значил для меня этот мир.

Все, без исключения. Странными, необъяснимыми смертями. Я пробовал носить перчатки, даже в тёплое время, но это не помогало и я давно перестал их носить. Возможно, мне стоило бы находиться в изоляции, никогда не выходить в общество.

Сидеть у себя в квартире, заказывая доставку на дом и коротать свой век, но я не могу. Через какое-то время силы начинают меня покидать.

Я выхожу на улицы Города и брожу по ним в поисках общения. Я касаюсь людей разными способами, через рукопожатие при знакомстве, "нечаянно" столкнувшись в дверях супермаркета, либо дружеское похлопывание по плечу. После чего силы возвращаются ко мне.

А человека, по всей видимости, начинают покидать. Несправедливо, это верно, но похоже, что я эгоист. Но я не так плох, как можно подумать. Я выбирал из плохих людей: бомжей, пьяных посетителей баров и, мой бог, даже проституток. К моей чести стоит заметить, что никогда я не прикасался к детям. Быть может, когда нибудь мне это зачтётся.

Несколько лет назад ездила на кладбище навестить родные могилки, встретила знакомую в слезах. У неё брата убили, зарезали в пьяной драке. Вечером ушёл с друзьями, а утром у озера мёртвого нашли, кровью истёк. Если бы скорую вызвали, можно было бы спасти. Молодой был, всего 17 лет.

Провела меня к могилке, показала памятник и новую ограду. Разговорились о жизни, о делах. Я стою, а у могилы земля прямо вздыбленная, много раз душа в тело входила и выходила обратно на поверхность – жизненной энергии много осталось.

— Снится он тебе? - спрашиваю.
— Каждую ночь. Иногда очень ясно, вроде пришёл на кухню, кастрюлями гремит, кушать ищет. Иногда по двору ходит, что-то ищет... хоть бы не забрал никого...
— Могила очень активная, – говорю я ей. – Не ушёл он ещё, да и уходить не хочет. Убери фотографию с памятника, он у тебя и родится.

Я лежу на траве и скучаю,
Знаю, встану и скоро уйду.
Если спросишь, о чём я мечтаю.
То ответить, увы, не смогу.

«Расскажи», - ты попросишь украдкой.
«И о чём же?» - спрошу тебя я.
Ты молчишь, словно зная загадку,
Но ответ на неё у меня.

- Расскажи, ты о многом ведь знаешь.
В чём есть смысл за других умирать?
- Это просто! Ты не понимаешь.
Им дарю, что могу я отдать.