За что растения ненавидели Евстафьева - неизвестно. А Евстафьев ненавидел растения по простой причине - они пытались его убить.
Память Евстафьева не сохранила того момента, когда седой, без единого тёмного волоска, густобровый старец, воздел над ним руку и глубоким голосом произнёс неотвратимые слова, а взревевшая, как раненная медведица, Евстафьева бабка, услышавшая их, схватила Евстафьева, тогда несмышлёныша, закрыла его своим телом, словно надеялась спасти его этим от неминуемого... В памяти, словно аромат жасмина - прислушаешься и он исчезнет, всплывали бабкины запреты не выходить за пределы её двора, из которого она вырубила и сожгла все деревья в одну ночь, вытащила все, сорные и полезные ростки, оставив голую землю, это в деревне-то, где тем и кормились, что взросло. Всплывало утро, когда бабка потащила его по пыльной дороге три километра до железнодорожной станции, как хотелось сорванцу сбежать с душной дороги на лужок, нарядный да зелёный, как одуванчиковые семена, подгоняемые невесть откуда взявшимся ветерком, складывались лохматым комком сзади, куда бабка не смотрела, а Евстафьев поглядывал, пока белые пушистики не сложились в мохнатую пасть и тогда он закричал, успел, бабка накрыла его собой и острые семена осыпались по бабкиной спине, не причинив вреда, но напугав обоих до полусмерти. Вспоминалось обрывками, как ругалась бабка с невесткой, Евстафьевой матерью, как кричала мамка на бабку, называя "деревенской сумасшедшей", как напился впервые в жизни батя и бурчал что-то о загубленной по молодости-глупости девке, повесившейся в цветущем саду, да её полоумном отце - колдуне. Вспоминалось, как мать пустила побегать по двору и как отвернулась на мгновение, крикнуть соседке, а куст, словно плетью, стегнул мальчишку по ногам, как бежала кровища, боли Евстафьев не запомнил, помнил дядю в фуражке, который спрашивал его о незнакомых или знакомых, о ноже или гвозде, а что дальше - не помнил. Помнил школу во дворе, дорогу к ней через пустырь, вечные материны записки физкультурнику об аллергиях сына на растения, помнил, как забежал за дружком в соседний двор, да пробежался по газону, как пришлось врать родителям дружка о разбитой бутылке в траве, которой изрезал ноги. Как уехал учиться в далёкий холодный город, где лета - почитай нету, что от него прятаться было недолго. Как не встречался с девушками, как не ходил в походы, как не бегал на речку, потому что раз чуть не утопили его обвившиеся подводные травы. Как уехал в душный каменный мегаполис и знал в нём два пути - на работу да в магазин недалече от квартиры. Как обрывались его недолгие связи с женщинами - до первого похода в овощной отдел, до первого салата на ужин, а уж дальше женщины разбегались сами, ошарашенные его поведением.
Память Евстафьева не сохранила того момента, когда седой, без единого тёмного волоска, густобровый старец, воздел над ним руку и глубоким голосом произнёс неотвратимые слова, а взревевшая, как раненная медведица, Евстафьева бабка, услышавшая их, схватила Евстафьева, тогда несмышлёныша, закрыла его своим телом, словно надеялась спасти его этим от неминуемого... В памяти, словно аромат жасмина - прислушаешься и он исчезнет, всплывали бабкины запреты не выходить за пределы её двора, из которого она вырубила и сожгла все деревья в одну ночь, вытащила все, сорные и полезные ростки, оставив голую землю, это в деревне-то, где тем и кормились, что взросло. Всплывало утро, когда бабка потащила его по пыльной дороге три километра до железнодорожной станции, как хотелось сорванцу сбежать с душной дороги на лужок, нарядный да зелёный, как одуванчиковые семена, подгоняемые невесть откуда взявшимся ветерком, складывались лохматым комком сзади, куда бабка не смотрела, а Евстафьев поглядывал, пока белые пушистики не сложились в мохнатую пасть и тогда он закричал, успел, бабка накрыла его собой и острые семена осыпались по бабкиной спине, не причинив вреда, но напугав обоих до полусмерти. Вспоминалось обрывками, как ругалась бабка с невесткой, Евстафьевой матерью, как кричала мамка на бабку, называя "деревенской сумасшедшей", как напился впервые в жизни батя и бурчал что-то о загубленной по молодости-глупости девке, повесившейся в цветущем саду, да её полоумном отце - колдуне. Вспоминалось, как мать пустила побегать по двору и как отвернулась на мгновение, крикнуть соседке, а куст, словно плетью, стегнул мальчишку по ногам, как бежала кровища, боли Евстафьев не запомнил, помнил дядю в фуражке, который спрашивал его о незнакомых или знакомых, о ноже или гвозде, а что дальше - не помнил. Помнил школу во дворе, дорогу к ней через пустырь, вечные материны записки физкультурнику об аллергиях сына на растения, помнил, как забежал за дружком в соседний двор, да пробежался по газону, как пришлось врать родителям дружка о разбитой бутылке в траве, которой изрезал ноги. Как уехал учиться в далёкий холодный город, где лета - почитай нету, что от него прятаться было недолго. Как не встречался с девушками, как не ходил в походы, как не бегал на речку, потому что раз чуть не утопили его обвившиеся подводные травы. Как уехал в душный каменный мегаполис и знал в нём два пути - на работу да в магазин недалече от квартиры. Как обрывались его недолгие связи с женщинами - до первого похода в овощной отдел, до первого салата на ужин, а уж дальше женщины разбегались сами, ошарашенные его поведением.
Категория: Страшные рассказы
Главное что б с кириешками