Моя клиническая смерть

Пока я дивился тому, что я все еще не провалился под землю и меня не распинают на перевернутом кресте рогатые бесы, моему трупу оказывали первую помощь, потом вторую, потом ваще третью, какой-то усатый мужик даже вызвался было сделать искусственное дыхание, но его приструнили и он, разочарованно шевеля усами, скрылся в неизвестном направлении, что-то бурча о гомофобах.

Подъехала скорая и, лихо заехав прямо на тротуар, извергла из своего стерильного нутра молодую девку, у блин, практикантка тоже мне, ну и фигли ты делать будешь с трупом моим? Ты ж небось и не знаешь ни хрена. Однако, баба сноровисто осмотрела мой труп, заглянула в мои мутные очи и, сказав чтобы кто-то закинул меня на носилки, пошла открывать дверь "Газельки".

Оглашая окрестности мерзким воем сирены, Газель на огромной скорости мчалась в хрен пойми какую больницу. На поворотах рука моего кадавра падала с груди и безвольно свисала, раскачиваясь в такт маневров Газели, и тогда медсестра заботливо клала руку на место. А я сидел рядом и глядел на медсестру, покатываясь от хохота, я ж ее за сиськи лапаю, а ей хоть бы хны, не чует ничего, только как бы невзначай одернет свою робу нежно зеленого цвета.

В больницу приехали быстро. Сгрузили меня и, бегом толкая носилки, затащили в больницу. Я пошел рядом, примечательно что мне бегать не нужно было, я двигался быстрее них, даже не стараясь этого делать.

Носилки закатили в палату и мне стало безразлично, один хрен всёе, помер уже. А зная нашу российскую медицину - так ваще шансов нету. Я прошелся по коридору, вперед, назад. Скучно. Неизвестно даже что делать и куда идти. А говорили-то: чистилище, ад, рай, вальгала, тартар. Пошли вы все... нету этого!

В очередной раз проходя по коридору, я задел плечом какого-то тщедушного очкарика, который с отсутствующим взглядом разглядывал плакат, где рассказывалось о том, что наша медицина, самая медицинистая медицина из всех медицин, будь он неладна.

Очкастый глянул на меня. Оппа! Потом изумился, глянул на меня поверх очков - и ты тоже? Ни хрена се! Видит меня. Ты че? Я ниче, я сдох, отвечаю. Давно что ли? Да минут 15 прошло уже, говорю. А я вот с операции, намудрил врач чего-то, я и преставился. Ну, бывает, говорю. Чего делать- то будем? Ждать надо. Скоро наверное придут за нами. Кто говорю, придет-то? Че ты паришь мне? Как же, говорит, 40 дней пройдет и несомненно придут. А пока нам погулять полагается. Тут он на меня смотрит и говорит: что-то ты мне не нравишься. Блин, отвечаю, мне тоже мужики как-то не очень, я при жизни больше баб любил, говорю. Да не, говорит, ты на себя глянь, исчезаешь ты. Ха, да ты ж не сдох еще! Вот те не повезло, щас прямиком в свой труп и будешь еще 30 лет во тьме офигевать. В коме, пока не сдохнешь. Типун те! - говорю, какая кома? Да все, бывай, спасли тебя, говорит. Может свидимся еще. Давай, пока-пока.

И тут опять, твою мать, моргнул как будто. Глаза открываю, лежу в левом каком-то халате, на шконаре в палате, а рядом врач. О, очнулся, говорит. Ты, говорит, в рубашке родился, почти 10 минут в клинической смерти пребывал и ничего, выбрался. Свет, небось, видел? Уж сказать я ему хотел про этот свет и все его туннели, да слабость меня одолела. Ладно говорит, спи, полежишь у нас еще.

И я уснул, успев перед этим подумать, что если проснусь, надо будет замутить с той медсестрой или кто она там, которая мою почти мертвую руку в скорой помощи на носилки клала. Темнота окутала меня, спать, спать, спать.

Именно так мне запомнилась моя хоть и клиническая, но смерть.