1000 причин стать убийцей - Она была плохая
Мне было восемь, когда я впервые увидела её фотографию. На ней девочка стояла босиком на пыльном полу в точно такой же ночнушке, как у меня. Тот же выцветший мишка, тот же вырванный шов на рукаве. Только она смотрела в объектив как-то... не по-детски.
Я нашла снимок случайно — в старом альбоме, который мама держала под стопкой скатертей, рядом с нафталиновыми шариками. Я листала страницы, как книжку с заклятиями. Всё было желтоватое, затхлое, старое. И вдруг — она. Вроде бы похожа на меня. Но нет. Не я.
Я принесла фото маме.
— Кто это? — спросила я.
Мама побледнела. Медленно села на край дивана. Помолчала. Потом сказала:
— Это была твоя сестра.
— Какая ещё сестра?
— Старшая. Но её больше нет.
— Почему?
— Она плохо себя вела.
Я нашла снимок случайно — в старом альбоме, который мама держала под стопкой скатертей, рядом с нафталиновыми шариками. Я листала страницы, как книжку с заклятиями. Всё было желтоватое, затхлое, старое. И вдруг — она. Вроде бы похожа на меня. Но нет. Не я.
Я принесла фото маме.
— Кто это? — спросила я.
Мама побледнела. Медленно села на край дивана. Помолчала. Потом сказала:
— Это была твоя сестра.
— Какая ещё сестра?
— Старшая. Но её больше нет.
— Почему?
— Она плохо себя вела.
После этого мама не разговаривала со мной целый день. Просто ходила по квартире, будто вытирала кого-то невидимого с мебели. Даже в глаза не смотрела. И я поняла: нельзя больше спрашивать. Но я уже знала. У меня была сестра. И она была плохая.
В ту ночь я не могла уснуть. Лежала в кровати, как в коробке. Одеяло скатывалось, и я старалась не шевелиться — вдруг под простынёй что-то есть. Дышала осторожно. Пыталась не слушать. Но шкаф в углу потрескивал. Он делал это часто, особенно по ночам, когда дом засыпал. Тогда дерево сжималось, как будто в нём кто-то ворочается. Я смотрела на шкаф. И думала о ней. О сестре, которая плохо себя вела.
Потом я начала делать всё очень правильно. Мыла руки не меньше минуты. Говорила "спасибо" даже розеткам. Ставила тапочки ровно. Накрывала на стол строго симметрично. Не кричала, даже когда щипало глаза. Даже когда резали ногти. Даже когда мама злилась, и мне казалось, что она хочет выцарапать из меня кого-то — того, кто жил до меня.
Мама снова стала ласковой. Начала покупать мне вкусное, чесала голову, гладила по щеке. А однажды прошептала:
— Ты у меня хорошая. Не такая, как та.
— Какая она была? — спросила я еле слышно.
Мама вздрогнула.
— Забудь. Её уже давно нет.
Но ночью шкаф снова заскрипел.
Я начала бояться шкафа.
Первые недели я просто закрывала глаза, прижимала к себе плюшевого енота. Потом начала читать молитву, которую слышала у бабушки. Потом... потом я стала слышать шаги. Очень тихие. Они доносились из шкафа. Как будто кто-то внутри ходит — босиком, очень медленно.
Я рассказала маме.
— Это сквозняк, — сказала она.
— Но там кто-то ходит, — не унималась я.
— Это ты ходишь, — и мама посмотрела так, будто я предала ее.
— Я боюсь...
— Бояться — значит, лгать. А лгать нельзя. Помни, чем всё закончилось у сестры.
Я замолчала.
Иногда, если долго не спать, можно было услышать, как кто-то зовёт. Голос был детский. Но не живой. Он будто шёл оттуда, из шкафа, он говорил моё имя. Тихо. Протяжно. Почти ласково.
Я пыталась открыть шкаф — днём, когда мама ушла в магазин. Ручка не поддавалась. Как будто заклинило. Или кто-то держал изнутри.
Я стала ходить по квартире на цыпочках. Перестала спать. Потеряла аппетит. Упала на физре. Врачи сказали, что у меня нервное истощение. Мама сказала, что я тоже начинаю врать.
— Если ты соврёшь ещё раз — я сделаю, как в прошлый раз.
— Как?
— Как со сестрой.
После этого я перестала говорить совсем.
Когда я легла в больницу, мама приносила фрукты, улыбалась, рассказывала медсестрам, что у меня богатое воображение, и я просто очень чувствительная. "Художественная натура".
Меня перевели к психотерапевту. Я молчала. Долго. Очень долго.
А потом... потом однажды я сказала:
— В шкафу — девочка.
— Какая девочка?
— Моя сестра.
— Она живая?
— Нет. Она плохая.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что мама сказала.
— А что ты чувствуешь к ней?
Я долго думала, но так и не нашла ответа.
Меня выписали. Мама вела себя так как будто ничего не произошло. Больше я не спрашивала про сестру и не жаловалась на шкаф, но там по-прежнему кто-то находился.
Я не знаю было это наяву или мне удалось уснуть, но произошло следующее. Шкаф открылся и оттуда показалась моя сестра, точно такая же как на фотографии. Она сказала мне:
— Если ты будешь вести себя плохо, мама убьет тебя точно так же, как убила меня. — Несколько дней она держала мое мертвое тело в этом шкафу, пока не избавилась от него.
А затем открылась дверь в комнату. В проеме показалась мама. В ее руке что-то блестело. Это был нож.
— Я говорила тебе вести себя хорошо! Я просила тебя вести себя хорошо. Но нет, ты такая же плохая, как и твоя сестра!
Я испугалась, очень испугалась. Накрылась одеялом и зажмурила глаза, сильно-сильно.
Я слышала, как мама царапает ножом шкаф, бьет его руками, ногами. А потом все утихло. Раздался звук закрываемой двери. Я не осмеливалась выползти из укрытия-одеяла и просидела, наверное, минут десять, а может и больше.
Но оказалось, что я просидела так до утра. Потому, что, когда я осмелилась за окном уже светило солнце.
Первым делом я посмотрела на шкаф. На нем были отметины от ножа.
Значит, все это была правда.
А затем меня снова положили в больницу. Мама сказала, что это я исцарапала ножом шкаф.
Я нахожусь здесь уже очень долго. Никто не верит моему рассказу. У меня здесь тоже есть шкаф. Каждую ночь я жду, что из него появиться сестра и что-то мне скажет. Но она не приходит. Шкаф больше не скрипит.
В ту ночь я не могла уснуть. Лежала в кровати, как в коробке. Одеяло скатывалось, и я старалась не шевелиться — вдруг под простынёй что-то есть. Дышала осторожно. Пыталась не слушать. Но шкаф в углу потрескивал. Он делал это часто, особенно по ночам, когда дом засыпал. Тогда дерево сжималось, как будто в нём кто-то ворочается. Я смотрела на шкаф. И думала о ней. О сестре, которая плохо себя вела.
Потом я начала делать всё очень правильно. Мыла руки не меньше минуты. Говорила "спасибо" даже розеткам. Ставила тапочки ровно. Накрывала на стол строго симметрично. Не кричала, даже когда щипало глаза. Даже когда резали ногти. Даже когда мама злилась, и мне казалось, что она хочет выцарапать из меня кого-то — того, кто жил до меня.
Мама снова стала ласковой. Начала покупать мне вкусное, чесала голову, гладила по щеке. А однажды прошептала:
— Ты у меня хорошая. Не такая, как та.
— Какая она была? — спросила я еле слышно.
Мама вздрогнула.
— Забудь. Её уже давно нет.
Но ночью шкаф снова заскрипел.
Я начала бояться шкафа.
Первые недели я просто закрывала глаза, прижимала к себе плюшевого енота. Потом начала читать молитву, которую слышала у бабушки. Потом... потом я стала слышать шаги. Очень тихие. Они доносились из шкафа. Как будто кто-то внутри ходит — босиком, очень медленно.
Я рассказала маме.
— Это сквозняк, — сказала она.
— Но там кто-то ходит, — не унималась я.
— Это ты ходишь, — и мама посмотрела так, будто я предала ее.
— Я боюсь...
— Бояться — значит, лгать. А лгать нельзя. Помни, чем всё закончилось у сестры.
Я замолчала.
Иногда, если долго не спать, можно было услышать, как кто-то зовёт. Голос был детский. Но не живой. Он будто шёл оттуда, из шкафа, он говорил моё имя. Тихо. Протяжно. Почти ласково.
Я пыталась открыть шкаф — днём, когда мама ушла в магазин. Ручка не поддавалась. Как будто заклинило. Или кто-то держал изнутри.
Я стала ходить по квартире на цыпочках. Перестала спать. Потеряла аппетит. Упала на физре. Врачи сказали, что у меня нервное истощение. Мама сказала, что я тоже начинаю врать.
— Если ты соврёшь ещё раз — я сделаю, как в прошлый раз.
— Как?
— Как со сестрой.
После этого я перестала говорить совсем.
Когда я легла в больницу, мама приносила фрукты, улыбалась, рассказывала медсестрам, что у меня богатое воображение, и я просто очень чувствительная. "Художественная натура".
Меня перевели к психотерапевту. Я молчала. Долго. Очень долго.
А потом... потом однажды я сказала:
— В шкафу — девочка.
— Какая девочка?
— Моя сестра.
— Она живая?
— Нет. Она плохая.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что мама сказала.
— А что ты чувствуешь к ней?
Я долго думала, но так и не нашла ответа.
Меня выписали. Мама вела себя так как будто ничего не произошло. Больше я не спрашивала про сестру и не жаловалась на шкаф, но там по-прежнему кто-то находился.
Я не знаю было это наяву или мне удалось уснуть, но произошло следующее. Шкаф открылся и оттуда показалась моя сестра, точно такая же как на фотографии. Она сказала мне:
— Если ты будешь вести себя плохо, мама убьет тебя точно так же, как убила меня. — Несколько дней она держала мое мертвое тело в этом шкафу, пока не избавилась от него.
А затем открылась дверь в комнату. В проеме показалась мама. В ее руке что-то блестело. Это был нож.
— Я говорила тебе вести себя хорошо! Я просила тебя вести себя хорошо. Но нет, ты такая же плохая, как и твоя сестра!
Я испугалась, очень испугалась. Накрылась одеялом и зажмурила глаза, сильно-сильно.
Я слышала, как мама царапает ножом шкаф, бьет его руками, ногами. А потом все утихло. Раздался звук закрываемой двери. Я не осмеливалась выползти из укрытия-одеяла и просидела, наверное, минут десять, а может и больше.
Но оказалось, что я просидела так до утра. Потому, что, когда я осмелилась за окном уже светило солнце.
Первым делом я посмотрела на шкаф. На нем были отметины от ножа.
Значит, все это была правда.
А затем меня снова положили в больницу. Мама сказала, что это я исцарапала ножом шкаф.
Я нахожусь здесь уже очень долго. Никто не верит моему рассказу. У меня здесь тоже есть шкаф. Каждую ночь я жду, что из него появиться сестра и что-то мне скажет. Но она не приходит. Шкаф больше не скрипит.
(голосов: 4)
Категория: Страшные рассказы
Не отнять.
5.